Распад имамата Шамиля власть и властитель в условиях кризиса.

      Шамиль видел, что от военных неудач и ухудшающегося экономического положения имамата страдает прежде всего непривилегированная, но очень значительная часть его армии - ополчение, оторванное от домашнего хозяйства и фактически находящееся на "государственном" содержании. В это время армейская верхушка без зазрения совести обогащалась, теряя всякое чувство меры. Возникала реальная угроза раскола войска и "гражданской войны", чего имам хотел избежать во что бы то ни стало. Он щедро раздавал ополченцам казенное зерно и другие средства вспомоществования по принципу: "Кто беднее, тому больше".²¹ Ему приходилось отказываться от крупных стратегических операций ради промысловых рейдов для обеспечения прокорма армии. Шамиль торжественно объявлял об отказе от своей, совсем немалой, доли добычи в пользу рядовых воинов.²² Имам опасался упреков в заботе лишь о собственных интересах, проявляя подчас излишнюю щепетильность.²³

   В поисках новых средств обуздания кризиса имамата Шамиль решил дополнить свою систему социального балансирования еще одним элементом, рассчитанным на поддержание "классового" равновесия и общей стабильности. С некоторых пор у чиновной знати появились подозрения, что имам собирается освободить принадлежавших ей рабов и образовать из них новую, надежную опору власти. Трудно сказать, готов ли он был всерьез употребить эту революционную меру или же просто запугивал свою аристократию. Во всяком случае предупреждение, похоже, подействовало. К Шамилю явилась делегация влиятельных людей и попросила его отказаться от этого шага. И хотя они грозились принять российское подданство, если их просьбу не уважат, все же делалось это не от самоуверенности, а из страха испытать на себе действие страшного социального оружия. Главного Шамиль добился: в их угрозе перейти на сторону России было не столько реальной готовности осуществить ее, сколько обещания подчиняться имаму во всем - лишь бы он не прибегал к "запрещенному" приему.²⁴ Задумав (или сделав вид, что задумал) обратиться за поддержкой к самым "низам" общества, Шамиль - сознательно или интуитивно - играл по классическим правилам Истории. Апелляция к маргиналам в кризисные моменты всегда была сильным доводом авторитарного властителя.

   Шамиль держал под особым наблюдением информационное пространство имамата, где происходила своеобразная война самых разных слухов - не всегда в пользу имама. Вытеснить одни другими - в этом видел он важную пропагандистскую задачу, и в большинстве случаев с ней справлялся. Зная о силе воздействия слухов на психологию масс, имам пользовался этим оружием широко и эффективно.²⁵

   Определенные надежды на укрепление внутренней обстановки в имамате связывал Шамиль с гибкой ориентацией своей внешней политики. Озадаченный накатывающимися как снежный ком проблемами (истощение материальных, людских и моральных ресурсов, усиление социально-политической неустойчивости и недовольства "низов" и "верхов", убывающие перспективы выстоять против российской военной машины, методично наращивающей свою мощь) Шамиль не исключал возможности превратить Россию из врага в союзника. Версия о том, что фанатичная непримиримость к русским гяурам являлась краеугольным камнем его политики, не выдерживает критики в свете многих данных. Неизменность подходов к изменяющимся обстоятельствам - признак ограниченности правителя, коей Шамиль был абсолютно чужд. Постоянство он сохранял в служении своему идеалу - созданию сильного исламского государства всеобщего порядка и благоденствия. Но ради этого он готов был виртуозно менять все: социальную, военную, пропагандистскую стратегию, союзников, врагов... В том числе и внешнюю ориентацию. Здесь, ввиду геополитической ситуации, выбор был невелик. Идеологически более близкая суннитская Турция и менее близкий шиитский Иран находились, с географической точки зрения, весьма далеко от имамата и по ряду других соображений не могли служить той реальной внешней силой, на которую Шамиль мог бы опереться. Оставалась "соседка" Россия, враждебная по вере и агрессивная по намерениям. Союзник, на первый взгляд, совершенно неподходящий. Однако ведь находили же с ней общий язык владетели дагестанских и восточно-кавказских ханств на выгодных для них условиях? Почему бы не попробовать себя на этом поприще и имаму, в принципе, такому же самостоятельному правителю, хотя и с бульшими амбициями?

   Как известно, в 1830-е гг. Шамиль вел вполне дружественную переписку с русскими генералами на предмет разграничения сфер влияния в Дагестане. В результате чего возникло нечто вроде неофициальной договоренности на сей счет, которая в целом соблюдалась, пока это было выгодно обеим сторонам. Затем, когда обстановка резко изменилась в пользу Шамиля, он, понятно, отказался от такого типа отношений с Россией. Но в конце 1840-х гг., с усилением внутренних неурядиц в имамате, Шамиль в доверительных беседах с Даниель-султаном - крупным "специалистом" по русским делам - все чаще поднимал вопрос о заключении мира и переходе под протекторат России при условии сохранения его власти в имамате и передачи ее по наследству.²⁶ Имам ожидал от России официального подтверждения его фактического статуса суверенного владыки.²⁷ Такое признание со стороны Петербурга многое давало и мало к чему обязывало. Протежируемый Россией лидер обеспечивался военной, финансовой и моральной поддержкой. Он получал солидные субсидии, подарки, чины, награды, военную помощь против соперников. И все это - лишь за внешнее соблюдение лояльности к России. Но если какому-нибудь хану Мехтулинскому ежегодного содержания, периодических осязаемых знаков внимания Петербурга и генеральских погон было вполне достаточно для утоления мелкого тщеславия, то для Шамиля вся эта мишура интереса не представляла. Конечно, в 1840-1850-е гг. в нем осталось не слишком много от того революционера-идеалиста, который осваивал теорию суфизма под руководством своих духовных наставников и практику газавата - вместе с Кази-муллой. Тогда религиозный романтизм, мессианские мечты и жажда преобразования мира заслоняли все, что являлось или казалось бренным и незначительным. Теперь необъятные государственные заботы, политические и личные соображения уже не позволяли ему свысока смотреть на материальные проблемы. Шамилю нужно было думать об источниках пополнения казны, число которых неуклонно сокращалось; о содержании войска, все чаще роптавшего из-за недостатка продовольствия; о поддержании определенного уровня обеспеченности военно-административной верхушки, быстро привыкшей к высоким стандартам качества жизни; наконец - о собственном семействе и большом "дворцовом" хозяйстве (включая многочисленную челядь, охранников и т.д.), внешний вид которого должен был символизировать величие и незыблемость власти. Шамиль проявлял рачительность в расходах, давшую основание некоторым современникам заподозрить его в скупости. Если они правы, то эта скупость отражала не слабость стяжательского характера, а профессиональное качество казначея, ответственного за разумное распределение скромного государственного бюджета.

   Однако, несмотря на вынужденные уступки Шамиля грубым житейским вопросам, он не позволял России купить себя тем, чем она покупала других. Россия потребовалась ему не как источник личного обогащения, а как политическая и моральная опора в условиях развивающегося внутреннего кризиса. Он видел в ней средство избавиться от тяжкого военного давления извне, укрепить за счет этого положение внутри имамата, поднять собственный престиж властителя, говорящего на равных с российским императором. Шамиль действительно стремился к миру с Россией, но понимал его как добрососедские отношения с иностранным государством без ущемления его, имама, прав самостоятельного правителя, не говоря уже о военной капитуляции. Чем более осложнялись дела в имамате, тем активнее Шамиль прощупывал почву в вопросе о заключении соглашения.²⁸ Разумеется, он понимал, что Россия прочно овладела стратегической инициативой, и теперь вести с ней переговоры будет нелегко. Возможно, имам, выстраивая модели компромиссов, стал подумывать о необходимости пойти дальше того предела уступок, который раньше он полагал окончательным.

   Трудно сказать определенно, какой именно договор с Шамилем устроил бы Петербург в начале 1850-х гг., когда русская армия, понеся столько людских потерь и материального урона, испытав унижения и упустив многие годы, наконец вышла "на правильный путь". Судя по источникам, в российских правящих кругах не было единства взглядов на проблему завершения Кавказской войны. Одни предлагали довести дело до конца силовым путем, коль скоро явно обозначилась перспектива полной победы. Другие больше беспокоились о том, что делать потом с этой победой. По их мнению, в решении сложнейшей задачи послевоенного обустройства Дагестана и Чечни Шамиля можно использовать в качестве ключевой фигуры.²⁹

   Историки обычно полагают, что перед Петербургом стояла дилемма: военный или мирный путь включения Дагестана и Чечни в состав России, и выбор был сделан в пользу первого. При этом оба варианта представляются как бы в чистом, бескомпромиссном виде, как совершенно несовместимые и совершенно противоположные друг другу. В действительности история Кавказской войны во все ее периоды знала самые яркие и неожиданные примеры сочетания силовых, политических и дипломатических методов борьбы с обеих сторон. В поисках однозначного термина ("присоединение" или "покорение"), наиболее подходящего для определения типа взаимоотношений между Россией и Кавказом, из сферы внимания исследователей выпал очень важный момент. Ни "присоединители", ни "покорители" как-то не заметили, что Кавказская война - это не сплошная цепь сражений, растянувшаяся на многие десятилетия. Это - еще и сложная история жизни людей разных племен и культур на протяженном и весьма условном стыке между русским и кавказским миром. Это - история Границы, наполненная самыми разнообразными проявлениями человеческих отношений. С течением времени Граница постепенно стиралась благодаря миграционному движению, смешению населения, торгово-экономическим процессам, формированию городов, установлению территориально-административного единообразия и т.д.³⁰

   Не собираясь ослаблять военное давление на имамат, русское правительство в принципе никогда не возражало против заключения соглашения с Шамилем. Другое дело - на каких условиях. Россия готова была к переговорам и в начале 1850-х гг., но из дипломатических и психологических соображений оставляла инициативу за имамом, ибо время работало против него. Между тем Шамиль тоже не спешил с явными предложениями мира, боясь уронить свое достоинство и понимая, что, делая шаг навстречу первым, он как бы признает Россию диктующей стороной. Решился бы на него Шамиль или нет, но в 1853 г. началась Крымская война, кардинально изменившая общую ситуацию. По крайней мере у имама были все основания думать так. Перспектива и в самом деле открывалась заманчивая: в вооруженную борьбу против России вступили на стороне Турции две крупнейшие европейские державы (Англия и Франция) при самом благоприятном для них раскладе сил и потенциальных стратегических возможностей. И хотя Шамиль был не слишком искушен в высокой международной политике, он владел достаточной информацией, чтобы адекватно осознавать происходящее. У него появилась надежда, что столь могущественная коалиция сможет победить Россию и тогда он поправит дела в имамате с помощью другого внешнего союзника - Турции.³¹ Впрочем, на помощь, как таковую, Шамиль, возможно, и не рассчитывал. Его вполне устроил бы такой исход Крымской войны, который обессилил бы Россию и заставил бы ее уйти с Кавказа. Как бы там ни было, многие политики на месте Шамиля стали бы действовать быстро и энергично. Однако ум и интуиция удерживали его от поспешных решений, несмотря на самые обнадеживающие слухи о неудачах русской армии.³² Шамиль явно не торопился использовать момент. Более того, в 1853-1856 гг. он проявил едва ли не минимальную военную активность за всю историю Кавказской войны. Одна из двух его вылазок в восточную Грузию (1854 г.) выглядела как простой грабительский набег и не похоже, чтобы она была частью какого-то стратегического плана союзников в Малой Азии. Относительно другой вылазки (1853 г.) секретарь Шамиля утверждал, что ее целью являлось соединение с турецкими войсками в Закавказье, о чем имама просило османское командование в Карсе.³³ В пользу этой версии вроде бы говорит и письмо Шамиля султану Абдул-Меджиду (не позже марта 1853 г.), где содержится сообщение о "гибельном положении" имамата и просьба о помощи.³⁴ Существуют и другие аргументы, склоняющие к предположению о намерении имама если не соединиться с турками в Закавказье, то во всяком случае поддержать их диверсионными операциями, отвлекающими русскую армию. Но доказывает ли все это, что Шамиль сделал бесповоротный внешнеполитический выбор и готов был идти на тесный союз с Османской империей? Весьма сомнительно. По свидетельству приближенных, Шамиль не хотел официально принимать турецкий протекторат, ибо тогда он, по исламским законам, лишался титула имама и переходил в подданство к главе правоверных - султану.³⁵ Такая перспектива противоречила главной цели его политической жизни. Преподнести имамат - свое любимое творение - в подарок падишаху никоим образом не входило в его планы. Шамиль мог посылать султану почтительные, даже заискивающие письма, при этом на деле решительно отказываясь превращать себя в инструмент осуществления его замыслов на Кавказе. Конечно, в глазах горцев, считавших Османскую империю едва ли не первой державой мира, сам факт установления с ней отношений "на высшем уровне" значил немало. Это поднимало престиж Шамиля, особенно там, где он пошатнулся. Но имама не удовлетворял лишь моральный фактор. Он ждал осязаемых для себя результатов сотрудничества с турками - прежде всего в виде военной победы над Россией и устранения русского присутствия на Кавказе. Однако не следует думать, будто ему не терпелось поменять русское господство на османское, которое ущемляло бы его суверенную, самодержавную власть. Наблюдая за поведением Шамиля в годы Крымской войны, трудно отделаться от ощущения, что имам скорее имитировал бурную военную активность - на случай, если союзникам удастся победить Россию, и тогда он тоже сможет претендовать на свою долю от "пирога победителей". Как видно из посланий Шамиля в Карс, ему хотелось, чтобы в Турции "не думали, что мы (горцы - В.Д.) ничего не делаем, - мы тоже действуем".³⁶

   По всей видимости, позиция Шамиля была ближе к выжидательной. Он внимательно следил за тем, на чью сторону склонится чаша весов в Крымской войне. Сокрушительные поражения турок в Закавказье (1853, 1854 гг.) заставили усомниться в их способности одолеть Россию.³⁷ Сомнения усилились, когда Шамиль с удивлением узнал о положении дел под Севастополем. Он прокомментировал ситуацию так: "Стыдно им (Англии, Франции, Турции - В.Д.)! В восемь месяцев три царя не могут взять одну крепость!"³⁸

   Сыграли роль и другие обстоятельства. Истый мусульманин, Шамиль не прощал нарушений религиозных канонов никому, даже падишаху. Имам не верил в его благочестивость и в богоугодность установленных им в своей стране порядков.³⁹ Во время Крымской войны Порта сделала достаточно, чтобы Шамиль утвердился в своем скептическом отношении к ней. С началом турецкой закавказской кампании он ясно дал понять, что хочет получить официальное приглашение к союзу и точные сведения о стратегических планах турок.⁴⁰ Но вразумительного ответа так и не последовало, отчасти потому, что турки сами толком не знали, как им действовать на малоазиатском театре войны. Как суверенного владыку с огромными заслугами перед исламом, Шамиля глубоко задел тот факт, что султан лишь однажды (6 октября 1853 г.) обратился к нему лично.⁴¹ Во всех остальных случаях с имамом вели переписку второстепенные фигуры - представители османского военного командования в Малой Азии и на Черноморском побережье Кавказа. Они требовали, чтобы Шамиль признал себя вассалом султана, и постоянно делали ему бестактные замечания по поводу несвоевременности или ошибочного направления его действий.⁴² А когда в довершение всего имаму прислали турецкие генеральские эполеты, приравняв его тем самым к многочисленному семейству профессиональных слуг султана, то он пришел в такое негодование, что поклялся не иметь никаких дел с турками.⁴³

   Вместе с тем, во время Крымской войны, против всяких ожиданий, заметно смягчились отношения Шамиля с Россией. И это при том, что русские силы в Дагестане и Чечне были значительно сокращены ввиду переброски их в Крым и Закавказье. Вместо того, чтобы воспользоваться этим, он обменивался учтивыми посланиями с русскими властями, чего не бывало с 1837 года. Имам дал согласие на установление торговых связей с Россией, хотя и в ограниченном объеме, и сам охотно пользовался услугами русских купцов.⁴⁴ Сближению с Россией способствовали и переговоры по поводу возвращения Джемалэддина, а затем и сама процедура обмена его на грузинских княгинь-заложниц.⁴⁵

   Таким образом, внешняя политика Шамиля в годы Крымской войны была неоднозначной. Протурецкое направление в ней и неудачные попытки оказать поддержку туркам в Закавказье сочетались со стремлением достижения выгодного мира с Россией или, по крайней мере, к сохранению реальных шансов на это. Как можно предположить, для Шамиля основным условием примирения с противником являлось признание последним его власти над горцами.⁴⁶ Но в конечном итоге все зависело от исхода Крымской войны, в ожидании которого имам балансировал между двумя внешними силами. Такая тактика целиком определялась центральной задачей его внутренней политики - сохранение имамата в его авторитарно-теократической форме и в максимально возможных территориальных границах.

   Если допустить, что Шамиль действительно надеялся на успех союзников в Закавказье, то в 1856 г. ему пришлось сильно разочароваться. Проиграв войну в целом, Россия, благодаря своим победам на кавказском театре, не только сохранила, но и укрепила военно-политические позиции в этом регионе. Взятие Карса произвело на народы Кавказа куда более сильное впечатление, чем падение "какого-то" Севастополя. О первом на Востоке знали многие, о втором - едва слыхали. Значение этого факта с прискорбием отмечали западные недруги России. Они констатировали, что Кавказ теперь полностью отдан в ее руки и уже ничто не сможет остановить окончательного покорения Дагестана и Чечни и продвижения русских войск дальше, в Среднюю Азию.⁴⁷ Узнав об условиях Парижского договора (1856 г.), понял это и Шамиль. Вероятно, осознал он и тот факт, что в ожидании исхода Крымской войны и в надежде на победу союзников был упущен благоприятный момент для заключения с Россией более выгодного для имама мирного договора, чем тот, на который он мог рассчитывать теперь, если, конечно, Петербург вообще согласится говорить о мире.

   Вместе со сведениями о примирении Абдул-Меджида с Россией имам получил как бы законный и утешительный для собственного самолюбия повод последовать его примеру: почему для Шамиля должно быть зазорным то, что позволительно султану? По некоторым данным, имам как будто заявил приближенным о своей готовности воспользоваться этим поводом.⁴⁸ Тем не менее он пока не решался прямо обратиться к Петербургу. Источник колебаний оставался прежним: Шамиль не был уверен, что ему предложат приемлемые условия и позволят сохранить лицо. После окончания Кавказской войны имам признавался, что давно бы заключил мир с Россией, если бы не опасался ссылки в Сибирь.⁴⁹ Впрочем, есть свидетельство и о том, что Шамиль допускал почетный для себя вариант соглашения - официальное признание его "ханом дагестанским" в обмен на прекращение войны. При таком развитии событий имама, по его собственным словам, беспокоила отрицательная реакция народа на столь резкую перемену политического и идеологического курса: от проповеди ненависти к гяурам и газавата - к миру и дружбе с неверными.⁵⁰ Не отрицая важной роли последнего обстоятельства, мы все же склоняемся к мысли, что проблема сохранения власти в прежнем виде волновала Шамиля больше, чем общественное мнение, которым он всегда умел управлять в своих интересах.

   Понять мучительные колебания имама нетрудно. После Крымской войны, когда наместником Кавказа стал А.И. Барятинский, усиливший до беспрецедентного уровня военный натиск на горцев, у Шамиля появились веские причины считать, что теперь Россия, находясь в полушаге от победы, пойдет на мир только при условии его полной и безоговорочной капитуляции.⁵¹ Однако утверждать это наверняка (имея в виду период с 1856 по 1858 гг.) нельзя, поскольку имам так и не решился предложить русским переговоры.

   Нельзя упрекнуть Шамиля и в бездействии. Чтобы спасти еще хоть что-нибудь, он предпринимал отчаянные, не лишенные некоего изыска, дипломатические усилия на другом направлении: он ищет помощи на Западе. В феврале 1857 г. имам направил французскому послу в Константинополе письмо, где сообщалось: "Улемы, равно как и почетные лица страны, просили меня обратиться к (западноевропейским - В.Д.) державам с ходатайством, чтобы во имя человечности (здесь и далее подчеркнуто мною - В.Д.) они положили конец этим беспримерным в истории жестокостям, чтобы во имя справедливости они освободили нас от этой тирании." "... У нас нет ни оружия, ни всего необходимого для продолжения войны против неприятеля, столь превосходящего нас численностью и снабжением и ведущего войну такими варварскими способами."⁵² Трудно представить, что это писал человек, никогда не покидавший пределов тесного патриархально-родового мира. Совершенно неожиданно открывшееся в восточном правителе умение говорить на западном политическом языке просто поразительно. Авторитарный вождь, по существу, апеллирует к демократическим и гуманистическим идеалам европейцев, улавливая каким-то сверхчувством их пробуждающийся интерес и их понимание таких категорий, как "свобода", "справедливость", "права национальностей", получивших широкое хождение в западной прессе, публицистике, дипломатических документах. И так же спекулирует на них, как политики-демагоги Запада. Подобно тому же Наполеону III, Шамиль прекрасно освоил и логику двойного стандарта применительно к политическим целям - собственным и чужим. Французский император, как известно, провозгласил "принцип национальностей" (то есть национального самоопределения народов), но поддерживал его только там, где ему было выгодно. В частности, освободительное движение в Алжире он подавил самым беспощадным образом, не считая нужным оправдываться перед кем-либо за то, что как бы само собой разумелось. На словах Наполеон III признавал значение социального прогресса и демократических ценностей, а на деле установил во Франции диктатуру. Здесь есть мало чему удивляться: таковы неписанные правила политики любого государства. Удивительнее другое - ловкость, с которой овладел ими строитель имамата. Шамиль призывает Запад освободить горцев от русской "тирании", по его выражению, - "во имя человечности", на самом деле - во имя сохранения собственной деспотической системы. Он обвиняет Россию в "беспримерных в истории жестокостях" и в "варварских способах" ведения войны, оставляя право на это лишь за собой.
   Наряду с поразительными озарениями в письме Шамиля много наивного. Фактически он взывает к состраданию тех, для кого Кавказ был разменной монетой в большой дипломатической игре. Не имея, по недостатку информации, глубокого представления о приоритетах и тонкостях международных отношений в Европе, имам, вероятно, переоценивал единство союзников в годы Крымской войны и их готовность бросить все силы на отторжение Кавказа от России. Когда Шамиль просит помощи ради торжества "свободы" и "человечности", он фактически рассчитывает на альтруизм западных правительств, полагая, что они действительно могут воевать с Россией и поддерживать ее врагов ради высоких гуманистических идеалов, а не ради собственной выгоды, реальной и осязаемой. Демагогические лозунги войны он принимал за ее подлинные цели.

   Не получив от Запада даже формального ответа на свои призывы, Шамиль, похоже, расстался с иллюзиями. В июле 1859 г. имам предпринимает еще один отчаянный, но безнадежно запоздалый дипломатический шаг: через своего агента в Константинополе прямо предлагает России мирные переговоры.⁵³ Трудно установить однозначно, чего больше в этой последней попытке предотвратить неотвратимую катастрофу имамата: неординарного ума - или заблуждения и человеческой слабости? Шамиль обратился не непосредственно к А.И. Барятинскому, как, казалось бы, требовала логика вещей (ведь он был рядом), а в русское посольство в далеком Константинополе. Этот факт указывает на стремление привлечь к посредничеству турецкого султана и тем самым поднять вопрос о судьбе имамата на уровень международной проблемы. В принципе можно было бы оценить данный ход как очень сильный. Но только если бы имам сделал его в другое время и при других обстоятельствах. Теперь же, в совершенно обреченной военной ситуации, он не имел шансов на успех.

   Возможно, от прямых контактов с А.И. Барятинским Шамиль воздерживался из-за опасения унизить свое достоинство безоговорочным признанием поражения, навлечь на себя позор после стольких лет славы. Не исключено, что грозный повелитель горцев уже воображал себя публично обезоруженным, в кандалах, восходящим, под взорами тысяч своих "соотечественников", на эшафот или препровождаемым в Сибирь. Эти картины мешали ему принимать спокойные и своевременные решения. Однако даже в своих "ошибочных" решениях Шамиль оставался Шамилем - тонким, изощренным правителем, который стоял неизмеримо выше других политических деятелей Северо-Восточного Кавказа. Как бы там ни было, в июле 1859 г., за считанные недели до полного краха имамата, проблема выбора для Шамиля сузилась предельно: сложить оружие или погибнуть, унеся с собой еще сотни жизней.

* * *

   С возобновлением после Крымской войны крупномасштабных военных действий против Шамиля распад имамата принял обвальные формы. Одной из главных составляющих этого процесса был кризис власти, порожденный внутренним социальным расколом, углубившимся под неудержимо растущим внешним давлением. Контролируемая имамом территория катастрофически сужалась. Он терпел одну военную неудачу за другой. Стратегия и тактика А.И. Барятинского, а также задействованное в Дагестане и Чечне количество русских войск, не оставляли Шамилю иной перспективы, кроме полного поражения. Стремительно расстраивалась вся система государственного управления. Росли антишамилевские настроения в "верхах" и в "низах". Чем выше стоял человек в социальной иерархии имамата, чем прочнее было его имущественное положение, тем больше он думал о своей личной судьбе, не желая приносить себя в жертву явно проигранному делу.⁵⁴ Высокие идеи мюридизма, за которые когда-то так вдохновенно ратовала чиновная элита, сменились ценностями более конкретными и осязаемыми. Шамиль, объективно способствовавший обогащению этой элиты, теперь мешал ей сохранить нажитое. Мешал своим стремлением любой ценой предотвратить разрушение устоев власти, государства, религии, не останавливаясь перед жестким ущемлением интересов новой знати. На поверку оказалось, что люди, мыслившие такими же фундаментальными категориями, как Шамиль, исчислялись единицами. Но никто, кроме него, не овладел ими так глубоко и преданно. Это привело к нравственному и идеологическому разрыву между имамом и выращенным им "свежим сословием". Оно повиновалось Шамилю и действительно проявляло или имитировало полную духовную солидарность с ним до тех пор, покуда теократическая диктатура и военные победы обеспечивали данному слою благополучное существование. Во второй половине 1850-х гг. решение проблемы благополучного существования зависело уже не от имама, а от российских властей на Кавказе. Оставаться рядом с Шамилем стало более опасно и менее выгодно, чем уйти от него.

   Наибы, видные проповедники мюридизма, ближайшие сотрудники, любимцы и друзья Шамиля, пользовавшиеся его доверием, вступали в закулисные переговоры с русскими и переходили на их сторону.⁵⁵ Многие из них заявляли о своей преданности России и предлагали свою помощь в борьбе против имама.⁵⁶ Это неуемное усердие поражало русских.⁵⁷

   Однако поражаться тут нечему. Бежавшая от Шамиля политическая элита демонстрировала "нормальную" для нее реакцию на катастрофические процессы. Перед лицом смертельной опасности, отягощенная благами, которые никак не хотелось терять, она искала спасения. Нельзя, тем не менее, объяснять подобное поведение элементарной трусостью. В большинстве случаев мы имеем дело с примерами сугубо рационального, без всяких примесей высокого идеализма, ответа на совершенно определенные обстоятельства. Более того, у этих "материалистов" было достаточно решимости и мужества, чтобы защищать свою собственность от посягательств с любой стороны.

   Достойны удивления скорее те, кто остался с Шамилем до конца. Они сознательно шли на верную гибель, за вождя и веру. Что бы ни движило ими - преданность имаму, ненависть к гяурам или надежда вымостить себя дорогу в рай, - их героизм выше всяких слов. Впрочем, и здесь не стоит удивляться. История знала все: и высочайшие порывы, и безмерную низость, и разнообразные проявления условной "нормы", находящейся между ними. Разумеется, в готовности людей отдать жизнь за те идеалы, которые в их глазах стоили того, была особая красота и колоритность человеческой натуры. Рядом со страстями, так сказать, духовного происхождения крайне уныло выглядели самые тонкие расчеты материального характера.

   К концу 50-х гг. XIX в. усилилось брожение в "низах" общества. Ослабление авторитарной власти в условиях постоянных военных поражений отозвалось в народе стихийными возмущениями. Злоупотребления и самоуправство наибов достигли небывалых размеров. Горцы, сохранявшие веру в справедливость вождя, толпами шли к нему "за правдой". Шамиль был физически не в состоянии справиться с таким потоком людей. Он сам признавался, что у него "не остается времени для самых необходимых дел".⁵⁸ Воспользовавшись этим, руководящая бюрократия на местах уговорила имама, якобы в целях поддержания ее авторитета, не принимать жалоб от тех, у кого не будет соответствующей бумаги от наиба. Иными словами, наибу предоставлялось право давать или не давать санкцию на челобитную против самого себя! Легко догадаться, как именно он пользовался таким правом. Шамилю пришлось пойти на уступку "верхам", чтобы удержать в своих руках рычаги влияния на местную администрацию, приостановить сепаратизм и ренегатство. Но за это имам дорого заплатил: в сознании многих простых горцев он и его сатрапы соединились в единую враждебную силу.⁵⁹ Так и не сумев преодолеть расстройство управленческой системы и противостоять подъему оппозиционного движения, Шамиль лишился еще и опоры в массах, которая, впрочем, никогда не была слишком прочной. Горцы считали, что во всех их бедах повинен мюридизм и все с ним связанное. Среди горя, разрушений и нищеты главные жертвы войны думали об одном: об избавлении от тирании тех, кто олицетворял реформы и реформаторов - Шамиля, муртазеков, наибов, кадиев и т.д. Они мечтали о возвращении к прежней, по-своему гармоничной и благоустроенной жизни. "Отказывался от имама народ, смятение было в умах и разброд", - писал дагестанский поэт XIX в.⁶⁰ Горцы преображались на глазах. По свидетельству одного русского генерала, чеченцы, "как дети, освободившиеся от жестокого надзирателя, с увлечением бросаются на все, что только запрещено мусульманским уставом".⁶¹ "Реставраторские" настроения доведенного до крайности народа выражались в форме разбоя и погромов, объектом которых были прежде всего зажиточные слои, хотя эта стихия не щадила никого.⁶²

   Стоило имаму утратить контроль над той или иной территорией, как тут же, быстро и самопроизвольно происходило восстановление адатных норм практически во всех сферах общественной жизни. И это - по прошествии трех десятков лет жестокого подавления обычного права! Горцы, по их же словам, возвращались ко "времени адата", которое они противопоставляли "времени шариата" - эпохе правления Шамиля.⁶³ Казалось бы, жизни целого поколения, подвергшегося массированной психологической обработке и физическому насилию, должно было хватить для искоренения из быта и сознания одних правил и внедрения других. Однако этого не произошло.⁶⁴ Если формулировать причину в самом общем виде, то она заключается в колоссальной внутренней устойчивости социо-культурных основ горского патриархального общества. Система социального "гомеостаза" оказалась настолько прочной, что выдержала мощное внешнее вторжение в виде радикальных реформ и выстояла под ударами великой шамилевской революции, вернувшись в состояние прежнего равновесия. По меткому выражению одного русского публициста, ошибка Шамиля состояла "главным образом в том, что он стремился быть больше мусульманином, чем дагестанцем".⁶⁵
   Неудержимый распад имамата был еще и личной драмой Шамиля. Он с болью переживал гибель своего детища, крушение смысла всей его жизни. Страдая от доселе неведомого ему состояния бессилия, он искал причины надвигающейся катастрофы в человеческих пороках и слабостях, божьем промысле. Шамиль предчувствовал приближение конца своего владычества.⁶⁶

   В условиях яростного ниспровержения устоев мюридизма, одним из главных идеологических постулатов которого была ненависть к гяурам, наблюдается тенденция к переосмыслению отношения к "нечестивой" России. Образ врага утрачивает свою былую силу воздействия. На фоне страшных потерь и лишений, переживаемых горцами, на фоне всеобщего озлобления против шамилевского режима и "новой" знати русские становились меньшим злом, превращались из источника страха в источник надежды. Обнищавшее и отчаявшееся узденство целыми аулами бежало от Шамиля, переселялось на территории, контролируемые русскими властями и армией. Многие села оказывали карательным отрядам имама вооруженное сопротивление.⁶⁷ Уничтожение представителей местной администрации в имамате стало повальным явлением.⁶⁸ Депутации горцев, одна за другой, шли к русским генералам с изъявлением покорности, просьбами защитить от Шамиля, предложениями помощи в борьбе против него.⁶⁹ Очевидец событий конца 50-х гг. писал: "С той минуты, как закоснелые мюриды преображались в наших (России - В.Д.) подданных, мюридизм улетал от них, словно пух на ветру."⁷⁰ Население аулов безбоязненно выходило навстречу князю А.И. Барятинскому, возглавлявшему наступавшие войска. Женщины и дети подносили ему виноград, пели, плясали. Мужчины, еще не так давно воевавшие в армии Шамиля, салютовали в знак приветствия, устраивали джигитовку, всем своим видом показывая приязнь и почтение.⁷¹

   Столь разительная перемена во многом объяснялась новой социальной политикой А.И. Барятинского - умной, прагматичной, поднятой над классовыми и идеологическими предрассудками. Она явилась результатом многолетнего опыта и долгого поиска, который не обошелся без грубых ошибок. В 30-е и, отчасти, 40-е гг. российские власти на Восточном Кавказе делали ставку на местную мусульманскую знать, стремившуюся шариатом вытеснить традиционные, адатные нормы. Поддерживая эту политику лишь на том основании, что ее проводили "верхи" (как бы естественные союзники царизма), Россия помогала уничтожать патриархально-демократические институты и обычаи, от которых не хотели отказываться "низы". Такой курс, в точности напоминавший то, что делал Шамиль, не оправдал себя.⁷² В лице исламских клерикалов Россия нашла не столько партнеров, сколько противников ее планов в Дагестане и Чечне. Осознавший это А.И. Барятинский принялся за восстановление прежних основ народной жизни. Его политика была яркой противоположностью деспотическим порядкам имамата.⁷³

   Горцы сначала робко, отдельными семействами, а затем целыми общинами переселялись из имамата под защиту русских властей. К концу 50-х гг. это поощряемое А.И. Барятинским явление стало массовым. Наместник принимал беженцев "ласково", делал им "щедрые подарки", давал провиант и денежные ссуды для обзаведения хозяйством на новом месте.⁷⁴ Западные историки, обычно изображающие политику России на Северном Кавказе в негативных тонах, призн

(http://www.chechen.org)